Открыть сервис
Главная → Блог → Пространственный поворот

Пространственный поворот

Пространственный поворот (от англ. spatial turn) — это методологический сдвиг в гуманитарных и социальных науках, произошедший в последней четверти XX века, в рамках которого категория пространства была переосмыслена как ключевой фактор формирования социальных, культурных и политических процессов. В отличие от предшествующей традиции, где пространство рассматривалось как пассивный фон или вместилище событий, пространственный поворот утверждает, что пространство активно производится обществом и, в свою очередь, воздействует на социальные отношения, идентичности и властные структуры. Термин вошёл в широкий научный оборот после выхода работы Эдварда Соджи «Постмодернистские географии» (1989) и сборника «Пространства культуры» под редакцией Майка Крэнга и Найджела Трифта (2000).

История возникновения

Предпосылки в классической мысли

Корни пространственного поворота прослеживаются в работах мыслителей, которые задолго до терминологического оформления поднимали вопрос о социальной природе пространства. Французский социолог Анри Лефевр в книге «Производство пространства» (1974) впервые сформулировал концепцию пространства как продукта социальных практик, выделив три его измерения: воспринимаемое (физическое), концептуализируемое (репрезентации власти) и проживаемое (повседневный опыт). Немецкий философ и социолог Георг Зиммель в начале XX века анализировал пространственные формы социализации, а французский историк Фернан Бродель в трудах по средиземноморскому миру подчёркивал роль географической среды в долгосрочных исторических процессах.

Критика историцизма

В 1970–1980-х годах нарастало недовольство доминированием историцизма — подхода, при котором объяснение социальных явлений строилось исключительно через временну́ю последовательность (развитие, прогресс, эволюция). Пространственный поворот возник, в частности, как реакция на телеологические модели марксизма и модернизационной теории. Мишель Фуко в лекции 1967 года «О других пространствах» (опубликована в 1984) заявил, что «современная эпоха — это, скорее всего, эпоха пространства», противопоставив пространственную рефлексию историческому детерминизму. Фуко ввёл понятие гетеротопии — реально существующих пространств, которые одновременно отражают, оспаривают и переворачивают нормативные социальные порядки (например, тюрьмы, кладбища, музеи).

Утверждение термина

Пионером введения понятия «пространственный поворот» в англоязычную традицию считается географ Эдвард Соджи, который в книге «Постмодернистские географии: утверждение пространства в критической социальной теории» (1989) систематизировал процессы пересмотра пространственных категорий. Соджи ввёл термин «третье пространство» как синтез материального (первое пространство) и ментального (второе пространство) измерений. Почти одновременно немецкий социолог Мартина Лёв (нем. Martina Löw) развивала теорию пространства как реляционной конфигурации социальных тел и артефактов. В 1990-е годы концепция распространилась на историографию (Карл Шлёгель), антропологию (Марк Оже — «не-места»), культурологию и литературоведение.

Ключевые направления и теоретики

Социальное производство пространства

Центральная идея пространственного поворота состоит в том, что пространство не предшествует обществу, а создаётся им. Анри Лефевр различал триаду: пространственные практики (повседневное поведение в пространстве — маршруты, застройка), репрезентации пространства (концептуальные схемы, создаваемые планировщиками, архитекторами, государством) и пространства репрезентации (символически насыщенные места, связанные с воображением и памятью). Развивая эту схему, Дэвид Харви в книге «Состояние постмодерна» (1989) показал, как капитализм через «сжатие пространства-времени» трансформирует картографию повседневности и создаёт новые формы неравенства.

Пространство и власть

Мишель Фуко в «Надзирать и наказывать» (1975) проанализировал пространственную организацию дисциплинарных институтов — тюрем, казарм, школ, больниц — как инструмент контроля и нормализации. Географ Дерек Грегори ввёл понятие «воображаемые географии» (вслед за Эдвардом Саидом), описывая, как колониальные державы конструировали пространства «Востока» как отсталые и экзотические для оправдания имперского господства. В российской науке сходные идеи разрабатывал Михаил Ямпольский, анализируя пространственные метафоры власти в культуре.

Реляционная концепция пространства

Согласно реляционному подходу (Мартина Лёв, Энн Мэри Мейер), пространство не является абсолютной субстанцией или вместилищем, а представляет собой динамичную сеть отношений между телами, вещами, знаками. Пространство возникает в момент соединения этих элементов и может перестраиваться в зависимости от социального взаимодействия. Этот подход широко используется в городских исследованиях (urnban studies) при изучении временных парков, публичных пространств, флешмобов.

Мобильный поворот

В 2000-е годы пространственный поворот сомкнулся с «мобильным поворотом» (Джон Урри, Тим Крессуэлл), обратившим внимание на потоки людей, товаров, информации, которые производят пространство через движение. Категория места (place) стала рассматриваться не как статичный контейнер, а как узел в сети подвижных связей. Критики мобильного поворота, однако, отмечали, что он может неосознанно привилегировать мобильность (туристов, мигрантов) в ущерб оседлому населению.

Применение в дисциплинах

География

Пространственный поворот фактически совпал с «новой культурной географией», которая сместила акцент с физического описания территории на анализ пространственных репрезентаций, идентичностей и геополитики. Географы (Джиллиан Роуз, Тревор Барнс) изучают, как гендер, раса и класс вписаны в ландшафт. Крупным проектом стала «критическая картография» (Джон Брайан Харли), показавшая, что карты не нейтральны, а отражают интересы власти.

История

Карл Шлёгель и Жак Ревель применили пространственный поворот в историографии, предложив изучать историю через категории территорий, границ, топонимов и представлений о пространстве. Это позволило пересмотреть историю холодной войны, колониализма, урбанизации. Вместо линейного политического нарратива историки стали рассматривать пространственные разрывы и зоны контакта.

Социология и антропология

Социологи (Бруно Латур в акторно-сетевой теории) исследуют, как материальные объекты (стены, двери, гаджеты) участвуют в создании социального пространства. Антропологи (Марк Оже, работавший в жанре «не-мест» — аэропорты, супермаркеты) описывают пространства транзита, лишённые исторической идентичности. В российской традиции в этом направлении работают Игорь Нарский (история повседневности советского города) и Елена Трубина (урбанистика).

Литературоведение

Пространственный поворот в литературе привёл к росту интереса к «пространственному анализу текста»: топосам (город, дорога, дом), картографическим нарративам, гетеротопиям. Исследователи (Франко Моретти, Мари-Луиза фон Франц) сосредоточились на том, как писатели конструируют пространство и как оно влияет на сюжет и персонажей. В русском контексте активно изучается «петербургский текст» (Владимир Топоров) и «московский текст» русской литературы.

Критика

Основные претензии к пространственному повороту сводятся к следующим пунктам:

  1. Избыточная метафоризация. Оппоненты (например, историк Гарри Ритво) считают, что термин «пространство» стал настолько размытым, что обозначает всё подряд — от геополитических границ до чувственных ощущений, теряя аналитическую остроту. Пространственный поворот обвиняют в превращении мультидисциплинарного поля в набор риторических приёмов.
  2. Игнорирование материальности. Некоторые критики (географы-материалисты, в частности Нил Смит) утверждают, что увлечение культурными репрезентациями заслонило реальные физические процессы — транспортную инфраструктуру, экологию, логистику сырья. Пространство как материально-экономическая категория (капитал, рента) отошло на второй план.
  3. Этноцентризм. Концепции «третьего пространства» и «гибридности» разрабатывались преимущественно в западных академических центрах и не всегда адекватно описывают пространственные практики не-западных обществ (Южная Азия, Латинская Америка). Российские исследователи (например, Сергей Ушакин) отмечают, что постсоветские пространственные аномалии — пустыри, «спальные районы», дачные посёлки — требуют собственных теоретических моделей, не сводимых к западным шаблонам.
  4. Преувеличение роли дискурса. Постструктуралистское крыло пространственного поворота (особенно влиятельное в США) нередко сводило пространство к тексту или нарративу, игнорируя обыденный пространственный опыт и практики сопротивления. В ответ возникла «нерепрезентационная теория» (Найджел Трифт, Бен Андерсон), настаивающая на изучении аффектов, движений, рутины.

Пространственный поворот в России

В российских гуманитарных науках пространственный поворот стал активно осваиваться с конца 1990-х годов. Важную роль сыграли переводы книг Анри Лефевра, Мишеля Фуко, Дэвида Харви, Эдварда Соджи. Сложились несколько центров, в том числе Институт гуманитарных историко-теоретических исследований (ИГИТИ) имени А. В. Полетаева в Москве, а также исследовательские группы в Пермском государственном университете и Европейском университете в Санкт-Петербурге.

Российские учёные внесли вклад в изучение пространственных аспектов советского прошлого: «закрытых городов» (ЗАТО), лагерной географии ГУЛАГа, организации коммунальных квартир, «дворовой» культуры. В 2010-е годы вышли работы, посвящённые пространственной идентичности российских регионов (Сибирь, Урал, Кавказ), городским мифам и практикам освоения новых жилых массивов. Критики отмечали, что в России пространственный поворот остаётся преимущественно академическим феноменом, слабо влияющим на градостроительную политику и экспертизу.

См. также

Источники

BFOmetr — база данных и аналитика по компаниям России.

На главную BFOmetr →

Похожие материалы